asetrina: (Default)
[personal profile] asetrina
Я служу на советском аэродроме. Спирт, карты и поварихи. Немного истории - американские Б-29 и сталинский проект по их копированию: в СССР создают первый советский тяжёлый бомбардировщик дальней авиации. Биотуалет советским летчикам не нужен. Братство авиаторов.

Начало. О чем это все
Часть 2.
Часть 3.
Часть 4
Часть 5
Часть 6
Часть 7
Часть 8


История с собранием сочинений Ленина, которое мы с мамой вывезли из Чиатуры, получила неожиданное продолжение.
В середине 70х годов прошлого уже века в трудовых коллективах страны широко внедрялось наставничество. Заключалось оно в закреплении за молодёжью в качестве наставников опытных и уважаемых передовиков трудовых коллективов.
Основная цель наставничества - следить за моральным обликом молодёжи.
Попутно вспомнилось, как в это время, в новом жилом микрорайоне Ленинграда появились проспекты Наставников, Ударников и Передовиков. Острословы моментально обозвали микрорайон «районом 3х дураков». Но это между прочим.

Я в это время служил уже в Академии им. Можайского. Ну и армия, как часть советского общества, никак не должна была игнорировать эту инициативу идеолога Суслова.
Был наставник и у меня. Им был старший преподаватель кафедры марксизма-ленинизма полковник Ширинкин. Время от времени он приглашал меня на беседу по душам. И очень умело, ненавязчиво, как бы невзначай, выведывал нужную ему информацию. Так, он узнал, что на газеты «Правда» и «Красная звезда» я исправно подписываюсь и даже читаю; что я разведён; что у меня новая семья и растёт сын. И когда он однажды задал вопрос, а есть ли у меня дома сочинения Ленина, я, желая, наконец-то, выделиться с лучшей стороны, похвалился о доставшемся мне от отца первом издании сочинения Ленина, ещё под редакцией Троцкого. Ну и, конечно, попал как кура в ощип! Нельзя было так говорить.

Сочинения Ленина, которые, как могло показаться наивному человеку, должны были бы быть незыблемы до последней запятой, пару раз к тому времени уже переиздавались с соответствующими коррективами и купюрами согласно текущей идеологии. А к моменту нашей беседы переиздание произошло ещё раз. И в отличие от предыдущего, новое издание было в нарядном, красного цвета, переплёте.
Кто же знал, что правильный ответ был таков: «Да, у меня дома есть собрание сочинений Ленина в переплёте красного цвета».
За своё хвастовство я получил соответствующую моей ошибке дозу идеологического вливания в виде длительной беседы с неприятным мне человеком. К счастью, этим дело и закончилось. Но я опять отвлёкся. Надо вернуться в осень 1956 года.

Мой первый офицерский отпуск получился хлопотным и закончился очень быстро. И вот я в штабе армии в Смоленске. Здесь и узнал, что армия широко раскинута по аэродромам смоленщины, брянщины и т.д. Я и ещё несколько лейтенантов из Прибалтики получили назначение в войсковую часть, базирующуюся на аэродроме близ посёлка Сеща, недалеко от города Рославль.

Ночной поезд привёз меня на ж/д станцию «Сеща», постоял минуту-другую и умчался дальше. Постучался в единственно светящееся окошечко. Заспанная дежурная по станции милостиво разрешила оставить вещи в дежурке и показала дорогу в военный городок. Это оказалось недалеко.
Утром на дежурной машине приехал за вещами. Дежурная уже сменилась, но чемодан ждал меня. Много чего недосчитался я в своих вещах, но самым обидным была утрата духов «Красная Москва» в коробочке с кисточкой – подарок мамы. Урок грустный и поучительный.

Военный городок и деревня практически слились, образуя посёлок с одноимённым с ж/д станцией названием – Сеща.
Двухэтажные, деревянные, одинаковые как близнецы, ДОСы (Дом офицерского состава) горделиво возвышаются над приземистыми деревенскими хатами. Есть ещё военторговский магазин и баня. В центре посёлка громоздится огромная глыба взорванной в войну церкви. Всё внутреннее пространство её разделено дощатыми перегородками на неимоверное количество клетушек, в которых существовали женщины из обслуживающего военный городок персонала: поварихи, официантки, медсёстры, продавцы и т.п. На местном сленге это сооружение именовалось очень даже метко – Рейхстаг.

Поселили меня в ДОСе для холостяков. Дом имел паровое отопление, горячую воду и тёплый туалет. Вместе со мной в комнате жили два Олега – лётчик и штурман, и Герман Бочаров – приборист. Оба Олега – старожилы, а Гера, как и я, молодой выпускник Двинского училища.

В первый же вечер, за столом, «накрытым» мной и Германом по случаю «прописки» в комнате, мы узнали о нашей будущей службе больше, чем нам сказали в штабе, в Смоленске. Так мы узнали, что будем обслуживать не «ТУ-16», а «ТУ-4». Вот два других полка, входящих в состав нашей 79 ТБАД ДА (тяжёлая бомбардировочная авиационная дивизия № 79 дальней авиации) и базирующихся на соседних аэродромах, уже летали на «ТУ-16», а наш 416 БАП (бомбардировочный авиационный полк № 416) ещё не перевооружился. Ещё мы узнали, что нашей дивизией командует дважды Герой Советского Союза генерал-майор Фёдоров, который в августе 1941 года летал бомбить Берлин. Из 20 бомбардировщиков «ТБ-7», участвовавших в том легендарном и трагическом полёте, обратно на свой аэродром в Острове, что под Ленинградом, вернулись 2 борта. Одним из них управлял лейтенант Фёдоров. Несколько раз видел генерала Фёдорова на собраниях. Ряд лет спустя встретил своего командира дивизии в Ленинграде: в Московском парке Победы на аллее Героев увидел его бронзовый бюст. Генерал Фёдоров был ленинградец, и его, как дважды Героя, увековечили на родине.

Олег-лётчик и Олег-штурман – неразлучные друзья. Оба капитаны, холостяки, выпивохи, картёжники и балагуры. Оба белокурые красавцы, под 190 роста. Они всегда были вместе, так что увидев одного, тут же находишь другого. Олег-штурман играл на гитаре, поэтому наша комната магнитом притягивала всех, кто хотел повеселиться и сыграть в карты. Захмелевшие Олеги под гитару задушевно и проникновенно пели песню:
«Ну что сказать, мой старый друг,
Во всём мы сами виноваты,
Что много есть невест вокруг,
А мы с тобою не женаты!»
Телевизоров не было, так что в свободное время развлекались кто как мог. В основном это спирт, карты и поварихи из «Рейхстага».

В карты играть я не научился, потому что не хотел, а вот спирт пил лихо, не хуже других. И ещё научился засыпать под любой шум своих сокомнатников.

От нашего ДОСа до аэродрома 2 километра пешком. По пути заходили в офицерскую столовую на завтрак. Вполне достойная столовая: столы на четверых застелены свежими скатертями, вазы с цветочками, аккуратные официантки в накрахмаленных передниках и кокошниках. Лётный состав питается по «лётной» норме, а инженерно-технический состав – по «технической». Разница сегодня может показаться несущественной: всего-то в стакане молока, яйце и кусочке масла. В середине прошлого века это было существенно. Работает буфет, всегда можно добавить к своему рациону что-нибудь из выпечки, молочного или салаты. Сюда мы будем приходить три раза в день. Семейные в столовую не ходят, они получают продпаёк, и это так много, что почти хватает на семью из трёх человек.
Дежурства по столовой нами воспринимались доброжелательно, так как здесь сытно и лишний раз можно помыться в душевой.

После завтрака обычно построение полка на развод: задания на работу, всякие объявления, а заодно и контроль за подчинёнными. После того, как новичков представили полку и распределили по бортам, нас на беседу пригласил замполит, показать, что партийные органы не дремлют, заботятся о нашем духе и быте. На нашу жалобу о том, что мы попали не на те самолёты, которые изучали в училище, замполит-дока быстренько объяснил нам, что народ и промышленность стараются, но не успевают, что страна от нас ждёт, а американцы всё более наглеют…

Идём на аэродром огорчённые. Ищу стоянку борта «ОЗ», к которому меня приписали. И вот он передо мной, во всей своей громадности, знаменитый «ТУ-4».
Несмотря на то, что история развития дальней авиации страны плохо вписывается в формат моего повествования, мне всё же хочется поделиться с дорогими моему сердцу людьми, которым я доверю познакомиться с этими записями, тем, что меня интересовало и волновало более 50 лет тому назад.

Далёкий 1944 год. США ненавидит Японию за трагедию Перл-Харбора и жаждет отмстить ей как можно больней. Чтобы поставить на колени расползшихся по всей Океании самураев, американцы построили в западных районах Китая аэродромы для базирования своих суперсовременных тяжёлых бомбардировщиков Б-29 (летающая крепость). Эти четырёхмоторные исполины, каждый несущий в своём чреве более 7 т бомбовой нагрузки, совершали «ковровые» бомбардировки позиций японцев. Полёт дальний, на весь возможный радиус действия, в условиях жёсткого противодействия противника.

Экипажи повреждённых Б-29 имели практически единственный шанс уцелеть, приземлившись на советский аэродром под Владивостоком. И на этот случай имелось негласное соглашение между СССР и США. Но в этом случае приземлившийся самолёт должен быть подвергнут аресту, а экипаж интернирован в глубину страны. Это были уже условия о ненападении между СССР и Японией. И наша страна, всё ещё ведущая тяжёлую войну с Германией, вынуждена была чётко соблюдать условия этого договора, несмотря на то, что СССР и США были союзниками в борьбе с Гитлером. Такие вот зигзаги дипломатии.
Первый повреждённый Б-29 приземлился под Владивостоком осенью 1944 года, а вскоре ещё два. Их экипажи были отправлены под Ташкент, где для американских военнослужащих был оборудован специальный лагерь. Через некоторое разумное время, чтоб не портить отношения с США, американским военнослужащим, которых вместе с экипажами Б-29 накопилось более 300 человек, чекисты устроили фиктивный побег в горы и широко об этом объявили. А на самом деле колонна ленд-лизовских «Студебеккеров» тайно вывезла их в Иран, где они были переданы властям США.
Вторая мировая война завершилась крахом для Германии и Японии. Но вскоре мы в пух и прах рассорились с США. Началась пресловутая «холодная война», да такая, что наши военные умы всерьёз стали думать о том, как нам «достать» эту Америку.

Летом 1947 года Москва проводила первый после войны воздушный парад. В качестве сюрприза в конце парада над Тушинским аэродромом, на глазах десятков тысяч зрителей, на малой высоте прошли с десяток воздушных исполинов, в которых американские военные атташе безошибочно узнали свои «летающие крепости». Но почему их не три, а больше? Американские специалисты чуть ли не из брюк готовы были выпрыгнуть, так они старались рассмотреть и сфотографировать удаляющиеся в громоподобных звуках силуеты загадочных бомбардировщиков, которых, по информации американской разведки, «у Сталина просто не может быть!» (кроме, конечно, тех трёх, незаконно удерживаемых Советами на Владивостокском аэродроме).
А интрига заключалась в следующем. В ходе поисков возможности «достать» Америку, наши военные вспомнили о самолётах-затворниках на Владивостокском аэродроме и доложили куда следует. Сталин отреагировал немедленно: «Разобрать до винтика и в кратчайший срок скопировать!»
В условиях строжайшей секретности было задействовано более 400 предприятий. Проект возглавило КБ Туполева. Приказ «отца народов» был выполнен точно и в срок, вплоть до курьёза: в одном самолёте Б-29 в кабине висел фотоаппарат «Лейка», забытый кем-то из экипажа. Скопировали и это, развесив в кабинах первой партии «копий» фотоаппараты «ФЭД». Весной 1947 года отчёт о проделанной работе лёг на стол Сталина. Вождь похвалил за работу и щедро наградил многих. Но предполагаемое название самолёта «Б-4» изменил на «ТУ-4», тем самым подчеркнув своё удовлетворение работой КБ Туполева.

Эти подробности создания первого советского тяжёлого бомбардировщика дальней авиации я позаимствовал в телепередаче в январе 2008 года. Но уж коли теперь о многом можно говорить, то и я добавлю немного от себя.
«ТУ-4» поражал в то время своими размерами. Всё в нём напрашивается на превосходную степень: огромные плоскости, вмещающие в себя прорезиненные баки с десятками тонн топлива; фюзеляж-голиаф с двумя пещерообразными бомбовыми отсеками, вмещающими 7 т бомбовой нагрузки. Кстати, первая советская ядерная бомба была сброшена на Семипалатинский полигон именно с «ТУ-4».
Из оборудования следует вспомнить невиданные у нас доселе автопилот, автоштурман и радары контроля за передней и задней полусферами. Жаль, что когда самолёт вошёл в серию, решили сэкономить на биотуалетах, посчитав, что советские лётчики вполне могут обойтись без таких излишеств. Потерпят, мол, каких-то там 6-8 часов полёта.

Полностью заправленный и загруженный «ТУ-4» весил около 60 т. Чтобы такую махину поднять в воздух и двигать со скоростью 600 км/ч, понадобилось 4 мощных поршневых двигателя конструктора Мигуля. Летал самолёт в любых погодных условиях. Зачастую лётчики искали повода полетать в облачности. Это давало бортинженеру право включать антиобледенительную систему, при включении которой на лопасти винтов подавался спирт, предотвращающий обледенение. Для этого на борту имелся 90-килограммовый резервуар со спиртом-ректификатом. После полёта соответствующее количество спирта списывалось в расход. Так что спирт у нас был всегда и в достатке.
Кроме прочих достоинств, «ТУ-4» был самый электрифицированный самолёт из всех нам известных в то время. Год работы на этой машине дал мне так много практического опыта, что его хватило на все последующие годы.
В боевых действиях «ТУ-4» не участвовал. Разве что осенью 1956 года наши борты в десантном исполнении летали в Венгрию с десантниками усмирять восставший народ, а обратно вывозили раненых и груз-200. Один из бортов с бомбовой нагрузкой взял было курс на Будапешт с целью нанести удар по оперному театру, в котором обосновался штаб восстания. Но его, к счастью для венгерской столицы, вернул обратно приказ, поступивший на борт уже над румынским городом Плоешти.
Я в этих операциях не участвовал, так как только что прибыл в полк и допуска к самостоятельной работе ещё не имел.

Ну и, конечно, ветераны дальней авиации помнят полки арктического базирования. Известно, что самый короткий путь до территории США пролегает через Северный полюс. Вот и расчищались торосы Ледовитого океана и на льду трёхметровой толщины создавались взлётные полосы, на которых дежурили 60-тонные гиганты.
Дальнейшая судьба «ТУ-4» трагична. Стремительно наступала эра реактивных самолётов и ракетной техники. Смешно сейчас сравнивать этот самолёт с «ТУ-95» или с «ТУ-160». А в грузовой отсек «Руслана» фюзеляж «ТУ-4» и вообще бы поместился, как младенец в чреве матери. Другое время, другие технические возможности, совершенно другие самолёты…
Но всё равно было очень жаль услышать, как полки «ТУ-4», подкосив шасси, ложились на брюхо, подставляя себя танкам, которые ползали по ним, круша всё и превращая в дюралевые лепёшки то, чем гордились коллективы многих предприятий. Лепёшки грузили на ж/д платформы и отправляли в переплавку. Некоторая часть «ТУ-4» послужила напоследок воздушными и наземными мишенями на Ахтубинском полигоне, при испытании ракет класса «воздух-воздух» и «воздух-земля».
Вот так, одним росчерком пера, политический волюнтарист с трёхклассным образованием не только заставлял сеять кукурузу на севере, но и пускал по просторам Родины в поисках пристанища и работы многие тысячи высококлассных специалистов с богатейшим опытом обслуживания авиационной техники.
Но пока «ТУ-4» единственное средство доставки «удара возмездия» по назначению и играет неоценимую роль в политике сдерживания в условиях «холодной войны», которая в описываемые годы могла не раз реально превратиться в ядерный кошмар.

Судьба преподносит мне очередной сюрприз: командиром экипажа борта «ОЗ» оказался Олег, мой сокомнатник, с которым мы только вчера «квасили» за столом. Позже узнал, что Олег сам попросил за меня у инженера полка. Молодые мозги работали активно, и я буквально через месяц получил допуск на самостоятельную работу по борту. Отныне моя подпись в журнале «Учёта обслуживания электрооборудования борта № ОЗ» получила официальный статус со всеми вытекающими последствиями «в случае чего». И я своего командира не подвёл ни разу.

Вынужден на время оторваться от главного, так как надо рассказать о Бэле, которая должна приехать ко мне в Сещу.
Под Новый год получил письмо от мамы, в котором она просит помочь Дёминым. В Ленинграде сложилась непростая ситуация. Бэла, со своим изначально сложным характером, по мере взросления обострила отношения с родителями настолько, что скромные и добропорядочные люди вынуждены были обратиться за помощью. Особенно дядя Ваня, которого Бэла своим поведением очень огорчала, несмотря на то, что именно дядя Ваня сделал для неё в жизни доброго больше кого бы то ни было. В год окончания школы в институт она не попала. Надо было как-то отвлечь её от всего и засадить за учебники. Образования иного, чем высшего, дядя Ваня не признавал. Договорились с Дёмиными, что Бэла приедет ко мне, в Сещу. Зиму побудет, отвлекаться здесь вроде бы не на что, позанимается математикой и физикой, я чем смогу помогу. Будет пробовать поступить в Горный. Тем более у дяди там ещё остались связи студенческих лет. Ну и Дёмины немного придут в себя, смогут больше внимания уделить достройке дачи в Комарове.
Надо было снять комнату в посёлке. Честно говоря, обстановочка в общаге мне порядком поднадоела, а приезд сестры давал мне моральное право, не обижая моих сокомнатников, выехать из общежития. К тому же в глубине своей я таил мысль о поступлении в Академию. И это тоже хорошо сопрягалось с нашими предстоящими занятиями.

Снять комнату оказалось не просто. Всё было занято семейными офицерами. Сговорился с одним дедом на угол в хате. Угол был выгорожен занавесками, но зато у печи. В углу стояли две железные кровати и тумбочка. Остальные удобства во дворе. Ещё рукомойник в сенях. Наш угол был частью большой комнаты, в которой жил дед со старухой. В маленькой комнате жил сын деда – фронтовик без одной ноги. Здесь нам предстояло жить всю зиму и весну. Питалась Бэла в военторговской столовой. Зам по тылу выписал мне матрацы, стулья и стол, я купил зеркало, что-то из постельного привезла Бэла. Кое-как устроились с бытом и питанием. Теперь осталось самое главное: добиться, чтобы Бэла с пользой для себя использовала время.
Не могу похвастаться, что я был в восторге от приезда Бэлы. Кроме чисто бытовых трудностей и неудобств, приходилось испытывать ещё и нервное напряжение от её строптивого характера и непредсказуемых поступков. Мне до сих пор неприятно вспоминать, что я пережил, когда моя сестричка после ужина одна ушла в темень и снежную метель гулять, а я, вернувшись с аэродрома, метался по посёлку в поиске. В такую погоду и в таком посёлке можно было встретить не только брянского волка.
В Горный дядя Ваня всё же её «поступил», и она благополучно закончила экономический факультет.

Бэла и я



Зима была снежная и морозная. Часты были и ночные тревоги. Прибегал посыльный, стучал в окно: «Товарищ лейтенант, тревога!» И убегал дальше, ему надо было ещё многих оповестить.
Я выпрыгиваю из постели, впрыгиваю в тёплые брюки спецовки, стоящие у печки, затем в валенки, которые сушатся там же, заворачиваюсь в куртку, шапку на голову, сигарету в зубы и… бегом на аэродром. Всё остальное на мне уже было одето, так как спать ложились, почти ничего не снимая, для тепла. Время 3-4 часа ночи. Но посёлок уже не спит, с каждой минутой народу всё больше, их бег становится направленным – все на аэродром. Обгоняя бегущих, мчатся машины: грузовики с солдатами, электрокары с аккумуляторами, топливозаправщики, пожарные, санитарки и др. Вся эта армада машин мчится туда же, на аэродром. Там они будут минут на 30 раньше нас. Но останавливаться и подсаживать бегущих им строго запрещено. Почему? Кто это придумал? Ответа нет. А вопрос есть: через 2 минуты армада машин достигнет аэродрома, солдаты разбредутся по бортам и будут ждать нас, своих командиров, которые в это время в тяжёлом зимнем обмундировании, в валенках, молодые и не очень, бегут изо всех сухожилий, потому что они офицеры и по-другому не могут.
Поневоле вспоминается правило, существовавшее в Серпуховском училище: все передвижения по территории училища для курсантов – только бегом! Видимо, это правило ввели с учётом априори плохой организации доставки офицеров по тревоге на аэродром.

А вот и мы – минут через 20-30. Теперь срочно подогнать к борту электрокар и подключиться к «блоку наземного питания». Расторопные солдаты-механики уже подогнали тепловую машину и возятся с рукавами, по которым тёплый воздух пойдёт на двигатели, подогревая их перед запуском.
Как можно быстрей запустить двигатели – это главное! Пожилой, запыхавшийся бортинженер уже сидит перед щитком запуска двигателей и ждёт моего доклада о том, что я проверку по регламенту пуска закончил и замечаний нет. Двигатели с мороза начинают чихать, кашлять, нехотя проворачиваясь, но потом, будто опомнившись, с рёвом выходят на режим прогрева. Всё хорошо. Мы укладываемся во временной интервал, отведённый на подготовку борта к вылету по тревоге.
Поглядываем в сторону поодаль стоящих погрузчиков с бомбами, пытаясь по возне оружейщиков угадать: тревога учебная или боевая?
Но вот и штабные автобусы подъехали, привезли начальство и лётные экипажи. Официально подтвердилось, что тревога учебная. А значит скоро, после отработки лётным экипажем своих учебных нормативов, будет короткий разбор учения, после которого мы вернёмся позавтракать и немного отдохнуть. Вечером опять на аэродром – предстоят ночные полёты.

Полвека прошло с тех дней моей службы на аэродроме, но я до сих пор испытываю чувство гордости за мою причастность к братству авиаторов; за то, что мне довелось поработать с такими классными профессионалами, какими были авиационные технари. Восхищали они и великолепно развитыми чувствами дружбы и взаимовыручки, ответственностью за дело, которому служат.
Особенно поражали своей работоспособностью механики. Когда ни приди на стоянку, а они уже там. Правда, и работы у них всегда невпроворот: то возятся с гидравликой, то с двигателями, то с масляной системой. Казалось, что и не отдыхают вовсе. Их всегда можно было отличить от других по красным, задубевших на ветрах, лицам.
Если механики возятся с бортом, то где-то рядом должен быть и инженер полка Зяма. Все его так незлобиво называли. Он не успокоится и не уйдёт, пока ему не доложат, что работы завершены, борт опечатан и сдан под охрану.
Образ инженера полка, немолодого уже майора Зиновия Ефимовича Гершовича, я обречён носить в памяти до последнего. Это он вложил в мою голову мысль: «Вадим, тебе надо поступать в Академию!» Его тёплую, буквально отеческую заботу я ощущал постоянно. Мне порой было неудобно перед ребятами за то внимание, которое мне уделяет Зяма. Он никогда не проходил мимо, чтоб не пожать мне руку и не поинтересоваться: «Как дела, Вадим, готовишься в Академию?» Этот мудрый еврей знал то, чего не знал пока никто из нас, и что произойдёт буквально через год: расформирование полка со списанием матчасти в расход (читай: под гусеницы танков).

Но пока мы на аэродроме, готовим борта к ночным полётам.
Ночные полёты – это красиво, но утомительно. Утомительно потому, что это неестественно – работать тогда, когда организм должен спать. В то же время есть некое таинство в том, как многотонные красавцы, трепеща всем телом, в грохоте напрягшихся двигателей, один за другим уходят ввысь, в долгий полёт по ночному небу. И ты горд, что в этом таинстве есть частица твоего участия.
Гаснут прожекторы подсветки ВВП. Мы разбредаемся по каптёркам ждать возвращения бортов. У нас несколько часов отдыха. Морозно, градусов 20-25. В каптёрке наверняка уже жарко топится печурка, но мы не спешим. Тем более, что одеты тепло: все в валенках, в зимней спецовке из ватных брюк, достающих до подмышек, на лямках, и из тёплой куртки с большим меховым воротником. Приятно покурить на морозном воздухе, никуда не спеша.
За каптёркой возведена стеночка из снежных блоков. За стеночку мы ходим «до ветра». То есть сплошное блаженство. Теперь можно и в каптёрку, подремать. Народу набралось много. Кто дремлет, кто анекдоты травит, подтрунивают друг над другом.

Как там наши борты? Мы их ждём с рассветом. Ждём с надеждой, что всё будет хорошо. С самолётами всякое случалось и в наше время. И не меньше, чем сейчас. Просто об этом широко не сообщалось. В нашем полку был случай, когда в зимнем ночном полёте, на высоте восемь тысяч метров у «ТУ-4» разгерметизировалась кабина: не выдержав разности давления в кабине и за бортом, вырвало стекло переднего остекления. При этом воздух из кабины с мощным звуковым хлопком стремительно устремляется за борт, унося с собой всё, что не закреплено. В нарушение инструкции, штурман-бомбардир не был пристёгнут к креслу. Сила истекающего воздуха была настолько велика, что штурмана, здорового мужика, одетого в зимнее меховое обмундирование, в мгновение ока «высосало» за борт да ещё бросило на винты… Из-за перепада давления остальные члены экипажа потеряли сознание. Самолёт продолжал полёт на автопилоте. Стрелок хвостовой огневой установки, услышав «хлопок», заподозрил неладное, но командир на его запросы не отвечал, и он, запаниковав, выбросился на парашюте.
Первым пришёл в себя командир; он сумел посадить борт аварийно на запасный аэродром. Останки штурмана случайно обнаружил в лесу охотник. Стрелок при спуске на парашюте потерял унты, и его, с обмороженными ногами, нашла в лесу поисково-спасательная команда.

Разомлевшие от жары и духоты, выходим наружу. Покуриваем, вглядываемся в звёздное небо. Наступает рассвет, и скоро один за другим начнут возвращаться борта. Их надо будет осмотреть, обслужить, подготовить к следующему полёту. А уж потом на завтрак и в постель поспать.
Самолётов пока не видно, ждём их с минуты на минуту.
Из каптёрки выходит Иван – здоровенный розовощёкий лейтенант, механик нашей «трёшки». Безобидный, очень спокойный, никогда не обижающийся на подтрунивания. Вот и сейчас, за направлявшимся к снежной стеночке Иваном, с лопатой в руке крадётся наш главный затейник Петро Бескоровайный. А это значит, что перед нами сейчас будет разыгрываться очередной спектакль.
Иван зашёл за стеночку, деловито снял куртку, положил на снежные блоки, расстегнул лямки чудовищных размеров ватных брюк и далее всё по порядку, что делает человек, которого нужда застигла в зимних полевых условиях. Как только Иван, закурив «Беломор», опустился на корточки, Петро, зайдя исподтишка со спины, ловко подставил под ним между валенками лопату. На трескучем морозе в такой позе долго не просидишь. Как только Иван привстал, Петро раз… и убрал лопату. Натура наша так устроена, что, справив нужду, человек обязательно оглянется на своё «творение». Иван удивился, не увидев того, что обязательно должно было быть. Он даже заглянул в глубины своих брюк. Потом натянул их, застегнул лямки, одел куртку, докурил «Беломор» и вернулся в каптёрку. Через некоторое время Петро громко стал возмущаться, что в каптёрке откровенно пахнет говном и что, мол, хорошо бы осмотреть валенки, не нанесли ли чего в потёмках. Иван насторожился, занервничал, потом тихонько встал и вышел из каптёрки. Надорвав животики, мы в окно наблюдали, как Иван опять зашёл за стеночку, снял куртку, расстегнул лямки брюк, и далее всё по порядку, и начал внимательно изучать глубины всех деталей своего гардероба. Когда он, сконфуженный, вернулся под грохот нашего смеха, то тоже от души смеялся над собой. Так мы коротали время. Мне нравился этот простодушный, деревенский парень. От него веяло здоровьем и непосредственностью. Иван недавно женат. У них грудной ребёнок, и очень трогательно было наблюдать, как он заботился о семье в наших, прямо скажем, примитивных условиях жизни.

Продолжение - часть 10.



From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

Profile

asetrina: (Default)
asetrina

November 2015

S M T W T F S
1234567
89 1011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 26th, 2017 12:32 am
Powered by Dreamwidth Studios